genosse_u: (Pope)
dr. Lecter

Как известно, Соединенные Штаты Америки являются мировым лидером по производству и прокату маньяков. Если верить журналу «Огонек» (остерегайся, впрочем, читатель, бездумно верить журналу «Огонек»), «семьдесят четыре процента всех известных серийных убийц — жители Соединенных Штатов». Нет поэтому ничего удивительного, что по производству и прокату фильмов о маньяках американцы также уверенно лидируют.

Маньяк как таковой вообще идеально подходит для массовой культуры. Он отвратителен, таинственен, страшен и нездорово завязан на сексе — а значит, вызывает повышенный интерес у обывателя. Более чем столетний пиар Джека Потрошителя, вошедшего в анналы масскульта вместе с графом Дракулой, Франкенштейном и Шерлоком Холмсом, свидетельствует об этом достаточно красноречиво. В то же время маньяк однозначен; деструкция, которую он несет, есть только деструкция и не более того, легко классифицируемая аномалия, опасный сдвиг по фазе. В сущности, сам обыватель тоже отвратителен, таинственен, страшен и сексуально извращен. Но у маньяка все это проявляется куда более жгуче, из него наружу так и лезет свирепое животное, порвавшее все цепи обывательской умеренности.
Read more... )
genosse_u: (Pope)

Вот странно: в детстве я был очень музыкальный мальчик, да и сейчас без музыки просто жить не могу, а вот когда спрашивают, какая у меня была тогда любимая детская песня, ничего как бы и не вспоминается.
Read more... )
genosse_u: (Default)


+1. Знаю, знаю, вас уже задолбали этим кино, вытыркивающимся отовсюду, куда ни плюнь, и френдлента, которую вы наскоро проматываете, завидев заветное слово, разбухла от разнообразных рецензий. Я, в общем, не хотел о нём писать, поскольку это уже пОшло, держался, но, с другой стороны, фильм-то отличный, в хорошем смысле слова сенсация, и почему бы не влиться, так сказать, в струю.
Read more... )
genosse_u: (Default)
Музыка бывает разная, для разных слоев общества: кому-то больше по душе Дэвид Боуи, кому-то Ференц Лист, а кому-то больше Дэвида Боуи и Ференца Листа нравится группа «ВиаГра», безразлично, со включенным звуком или выключенным.

Музыка бывает разная, но один музыкальный жанр стоит особняком — военный марш. Ибо это звуки, под которые люди идут умирать. В наши дни, разумеется, мало кто умирает уже непосредственно под звуки марша — но идут умирать до сих пор.

Ах уж это Прощание Славянки! Утренний, пустынный, недружелюбный, невыспавшйся вокзал, невыспавшиеся же, кривящиеся, зыбкие рожи лопоухих касатиков, с трудом скрывающие страдание и страх, сапоги, ремни, армяки, шинели, плачущие мамки и суровые папки с дрожащими бровями — за суровостью таятся все те же рыдания — сокрушенные прелести провожающих подружек, добрая половина которых, конечно же, не дождется, но провожать приходят все, перекошенная пасть офицера с каменной мордой, застывшая на мгновение в начальственном крике — встревоженный рекрутский мозг фиксирует каждое мгновение отдельно от другого, он разрывается на части от избытка запечатляемых мгновений, ни одно из них не прекрасно, как у Фауста, но запечатляются все, одно за другим… Хочется встряхнуться, сбросить с себя кошмарный сон и и посмотреть на небо, но оно такое же зелено-серое, как офицерская шинель. Вонючий, пыхтящий поезд, концлагерно-сиротские вагоны, до отказу набиваемые бледной, грязно-зеленой массой, стойкий оловянный запах портянок, страха и махорки, неловкие шутки и жалобные матюки, безжалостно обритые короткие головы — представьте себе, что вы попали в ведро с картошкой, которую сейчас будут чистить, и что картошка эта — мыслящая, живущая, отчаянно осознающая свой удел, — картошка в мундире…

И вот уже поезд трогается, что-то страшно стукается в груди и между вагонами, — и обрывается! растрепанные, осиротевшие мамы бегут за вагонами, они все еще стучат в стекло, но поезд неумолимо набирает ход, обдавая их столбами вонючего дыма!.. И над всем этим человеческим, слишком человеческим, нестерпимым безумием и ужасом раздаются вдруг медные, горькие и философские звуки:

Трам-пам-пам-там-парам-парам-парам!

На плацу касатик услышит еще много маршей, но эти звуки останутся с ним на всю жизнь.

«Товарищ прапорщик, а при какой температуре кипит ртуть?» «Товарищ прапорщик, а что такое криволинейный интеграл?» — «Еб вашу мать, если вы такие умные, то почему строем не умеете ходить?»

Современное искусство ведения войны вроде бы не требует уже такой интенсивной строевой подготовки, которая до сих пор проводится в армии. Синхронно и оперативно разворачиваться и перестраиваться под барабанную дробь на поле сражения было жизненно необходимо уметь во времена Наполеона, а не во времена Буша-младшего. Почему же изнуренная строевая подготовка до сих пор является (и всегда будет являться!) одним из главнейших армейских приоритетов? Вспоминаются бодрые строки Фаддея Козьмича Пруткова:

Если ты голоден и наг,
Будь тебе утехой военный шаг.

Да и не только. Без маршировки нет солдата; кто не шагает в ногу, тот не солдат. Штатский профан ощущает себя отдельным, самостоятельным, автономным организмом. Ну а солдат знает: он, никак нет, не организм, но примитивная часть организма, даже не сталинский «винтик», а элемент. Солдатиком больше, солдатиком меньше — лишь армия остается незыблемой и вечной. Человеческий материал, из которого делается войско, может смениться хотя бы и полностью в силу самых разных причин — а войско останется все тем же войском. И всегда, всегда будет маршировка. Под барабанную дробь, вперед и с песней, чеканя шаг... Маршировка первична; первична форма и иерархия. Человеческий материал вторичен, хотя и необходим. Маршировка есть концентрированное переживание смысла жизни солдата, высшее предназначение которой — не думая, убивать и умирать. Убивать таких как он и умирать от руки таких как он. Кудлатый и анархический физик Эйнштейн сказал как-то, что «чтобы маршировать, не нужно головного мозга. Достаточно иметь спинной». Встал в строй, подровнялся и затопал с левой, следя, чтобы со всеми в ногу. Ать, два — гулко топая, многочисленные сапоги чеканят шаг. «Песню запе-ВАЙ!» — и забывая обо всем, кроме строевого ритма и строевого драйва, тощие глотки в подворотничках отчаянно орут: «Маруся раз-два-три калина…»

Аты-баты


Вот почему маршевая музыка — особый и неповторимый, судьбоносный жанр. Заметьте: свадебный марш, победный марш, похоронный марш — все знаковые события нашей жизни случаются под звуки марша, будто бы для того, чтобы подчеркнуть нашу по-солдатски жалкую несамостоятельность по отношению к собственной судьбе: каждый из нас только жалкая частичка, элемент своей судьбы, и вовсе не наоборот. Все, что остается тому, кто не может с этим согласиться — спотыкаться, но идти не в ногу.
genosse_u: (Беларус)
Знаете ли вы, что такое драники? Нет, вы не знаете, что такое драники.

Человек есть то, что он ест. Не помню, к стыду своему, кто это сказал — но сказано абсолютно верно. Выбор питания — проблема не только физиологическая, но и духовная. Понятно, какое значение приобретают поэтому гастрономическое искусство и общепит: вопросы питания (и конечно, пития!) и вопросы менталитета связаны неразрывно. Если вам заявляют, что «нынешнее поколение выбрало пепси», речь идет уже ни больше не меньше как о вопросах национальной безопасности.

Когда-нибудь я напишу целую книгу о метафизической кулинарии; а пока ограничусь рассказом об одном чрезвычайно важном для белорусской нации блюде.

Белорусов неспроста называют бульбяниками. Питательная связь с бульбой, этим могучим подземным растением, есть воплощение их связи с родной землей. Эту землю веками топтал, жег и нарезал то надменный лях, то охальный москвин, то жестокий немец — а она все равно порождала бульбу, и бульба служила пищевым оплотом изнуренного народа, ушедшего, подобно бульбе этой, в землянки, но сохранившего свое национальное своеобразие.

Драники есть квинтэссенция белорусского гастрономического духа. Бесхитростная и изящная одновременно, она не каждому позволяет себя понять. То, что подают вам в общепите, никакие не драники, а лишь бы что. Разве можно назвать драниками те резиновые картофельные комья с кусочками сала внутри, которые предлагают к употреблению в пищу в столовых, бистро и ресторанах и которые отличаются друг от друга лишь степенью подогретости и прорезиненности? Ни в одном из заведений массового питания, вне зависимости от его ранга, я не вкушал еще нормального драника. Душа человека, поглощающего этот суррогат вместо сакрального блюда, невыносимо уродуется, происходит грубейшая профанация и подмена в массовом числе. Не в последнюю очередь это обстоятельство заставляет меня подробно изложить канонический рецепт.

Вообще говоря, следовало бы начать со сбора картошки, но учитывая, что почти каждый сегодня ее покупает, я опускаю этот безусловно важный момент. Картошку лучше всего приобретать у аутентичного дедки или аутентичной бабки на рынке, а не в бездумном и бездушном супермаркете. Ну, на крайний случай, что делать, подойдет и супермаркет для хилых птенцов асфальтовых гнезд.

Выбор картошки красноречивее всего говорит, в каких отношениях ты находишься с Провидением. Иногда на вид она будет бодрой и бравой, а принесешь домой, сваришь — и получишь какой-то сладкий пластилин. Это значит, что живешь ты неправильно и поедать картошку, хоть в мундире, хоть без оного, недостоин.

Подойдя к ведру с картошкой, низко поклонись ему — картошка, говорят белорусы, второй хлеб. Выбери тринадцать самых лучших картофелин, попроси прощения у каждой из них за то, что собираешься с ней сделать, аккуратно вымой в холодной воде и бережно очисти. Лучше всего разговаривать при этом с картофелиной, чтобы она почувствовала твое уважение с самого начала; шепчи ей что-нибудь ласковое, однако соблюдай пафос дистанции — не впадай в фамильярность.

Далее замолчи и мелко натри картофель на терке до состояния белой жижи. Полностью отдайся процессу, отключись от всего, что происходит вокруг, забудь о своих никчемных мечтаниях и планах. Остерегайся, читатель, использовать при этом какой-нибудь кухонный комбайн — это неразумное и самонадеянное кощунство над блюдом. Ты должен натирать картофель собственноручно и трудолюбиво, ты должен хорошенько постараться, чтобы драники несли в себе неповторимую энергию ритуала. Добавь одну-две ложки муки — чем меньше, тем лучше, мука лишь необходимый компонент, а не самоцель, раздуваться от муки, жря, дело нехитрое. Добавь также куриное яйцо, одно, а лучше два (перед неродившимися цыплятками тоже не мешало бы извиниться). Посоли, поперчи черным перцем (умение правильно солить и перчить — дело далеко не такое простое, как может показаться: оно требует вкуса, опыта и интуиции). Размешивая субстанцию, напевай:

Бульба-бульба, лáду-ладý.
Яйка-яйка, лáду-ладý.


Смесь выкладывай небольшими порциями ложкой (лучше всего деревянной) на сковороду на огне, предварительно разогретую и политую маслом, — выбор масла я оставляю на твое усмотрение, читатель, надеюсь, ты понимаешь, как он важен, но сознательно не говорю о том, какой состав масла в данном случае оптимален, должно же быть у тебя при приготовлении хоть какое-то пространство для творчества. Хорошенько при этом расплющивай выкладываемые порции! Драник должен быть прожаренным и плоским, — если он вздутый и тянучий, то это вовсе не драник, а грубая картофельная баба. Профаны часто добавляют-таки в исходную смесь еще с полстакана простокваши, тогда блюдо становится более рыхлым, синим и водянистым, а драник, каким он должен быть, тонок, золотист и прожарен, с хрустящим окаймлением. Берегись простокваши, читатель! По той же причине в драники нельзя добавлять лук, как это часто делают самые добросовестные их приготовители. Вообще, ничего лишнего: истинный драник блистателен именно своей простотой. Бульба должна знать, что ты проникся осознанием ее исключительности; если ты будешь обращать слишком много внимания на другие компоненты, она может и обидеться. Впрочем, если уж ты такой любитель простокваши, утешаю тебя: магия блюда слишком сильна, даже твоя бренная простокваша не в силах ее уничтожить.

Жарятся драники с двух сторон, тщательно и любовно. Наблюдая за ними, шипящими, на сковородке, душевно исполни народную песню «Купалінка, купалінка, цёмная ночка». Картофель должен чувствовать твою любовь — тогда он отдастся тебе с неменьшей нежностью. У этого обитателя подземелий великая душа!

Следует употреблять драник в пищу со сметаной, обмакивая его в чашку. Есть можно и руками, национальное блюдо выше цивилизованных церемоний. Скушать все надобно тотчас же после приготовления — холодным драник теряет свою силу. Покушавши, можешь и расслабиться. До следующего раза.


*     *     *

Вместо постскриптума. Альбина Леонидовна добавляет в драники морковь, А Филипцовы так и вовсе поедают их с мясом. Не уподобляйся.
genosse_u: (Default)

Почитал в ленте про нового Бонда. Да уж какой там аристократизм. Я уже писал ранее о суперагенте, читай здесь и в книжке ПОПОСФЕРА (посылкой недорого), правда, до того, как появился новый исполнитель.
В связи с этим только небольшое замечание. Уже предыдущие два бонда — Далтон и Броснан — никуда не годились, малодаровитые стрекулисты. Но этот новый — просто ниже всякой критики. Основной принцип бондианы — заведомый, дурашливый, изящный и зрелищный идиотизм, и тут же, в фильме, едва прикрытая, добродушная издевка над ним, эдакое подмигивание зрителю. Здесь идиотизм, разумеется, остался, зрелищный, но не изящный, а на легкость, на издевку, самоиронию, которую столько десятков лет нахваливали кинокритики всех стран, мозгов уже не хватило. В результате получился не Джеймс Бонд, а коротконогий короткоголовый хам. Я знаю одного дворника, который вылитый этот Бонд. Внешность, манеры, все такое. Один к одному, серьезно. Правда, мой знакомый дворник по-своему доблестен и совсем не хам, читает Исраэля Шамира — но если бы он спросил у меня совета, стоит ли сниматься ему в бондиане, я бы честно ответил: не надо.
Жаль, что мне не знаком этот новый Бонд: может быть, я бы его отговорил. Вернее, жаль, что он не дворник: наверняка у него лучше бы получалось. Может быть, он тоже был бы по-своему доблестен и читал бы Исраэля Шамира.

genosse_u: (Default)

Всевозможные топы трещат от ссылок на посты, посвященные рязановской "Иронии судьбы" и ее продолжению, не менее, я подозреваю, тошнотворному (посему и пиар этого поста приветствуется — было бы очень неплохо, чтобы и он, как противоядие или хотя бы как альтернативное мнение, был хорошенько растиражирован). Явление специфически совковое, творчество Рязанова Эльдара пережило тем не менее СССР. И не только оно. Можно без натяжки обобщить: Совок, совковство пережили Союз Советских Социалистических Республик, в этом смысле феномен Рязанова показателен. Когда-то, давно и грубо, я писал об этом так: «Самое страшное, что выявилось в последнее время — это то, что советский хам при всей своей живучести способен еще и воспроизводить себе подобных, в то время как среды его обитания больше не существует. Советского Союза больше нет, но в постсоветской среде воцарился и воспроизводит самого себя хам именно советский, не хам-буржуй, не хам-фашист, а именно советский, квазисоциалистический хам — при формально капиталистическом строе! Проблема более чем политическая — проблема экзистенциальная, антропологическая, если хотите». Этого феномена я часто касаюсь в своей книге ПОПОСФЕРА. Ниже я помещаю главу из книги, упоминающую в числе прочего и стряпню Эльдара Рязанова в довольно актуальном, как мне кажется, контексте. Итак, в защиту американского кино.

Read more... )
genosse_u: (Default)

Это я увидел сегодня результаты такого опроса.

Голосование завершено. С минимальным отрывом победил Филипп Филиппович Преображенский, он получил 312 голосов.

В этой связи не могу удержаться, чтобы не привести цитату из злополучной книги Попосфера, путь которой оказался извилист, тираж окончательно напечатали только неделю назад, и еще незнамо как он будет распространяться после многих перипетий. Все же я надеюсь, что она найдет своего читателя или хотя бы дойдет до него, потому что содержит много важных жизненных и искусствоведческих наблюдений. Так вот, сказано в ней, в частности, следующее:

...Эта небольшая повесть («Собачье сердце») до краев наполнена презрением к русскому народу и потому особенно им любима: народ, если он дремуч, всегда любит, чтобы его презирали. Русский народ называют народом-правдоискателем, вечным странником в поисках истины, которая, истина, вкупе со справедливостью стоит для него превыше всего; может быть, в данном случае он чувствует себя по справедливости достойным барского презрения и считает это презрение в свой адрес печально заслуженным?

Существует и другое объяснение любви к «Собачьему сердцу». Каждый читающий эту книгу почему-то ассоциирует себя исключительно с профессором Преображенским, в крайнем случае с доктором Борменталем, но уж никак не с Шариковым и Швондером.

Между тем, большинство ее читателей вышло если не из шкуры Шарика и кожанки Швондера, то из рабоче-крестьянского зипуна или местечкового лапсердака. По Булгакову, люди второго сорта, физически неспособные стать полноценными членами общества, они со щенячьим благоговением внимают едким речам профессора Преображенского…

Булгаков вообще стал знаковой фигурой в истории постсоветской литературы. Писатель вроде бы элитарный, по крайней мере, однозначно позиционирующий себя как элитарного, писатель, с презрением бросающий свои несгораемые книги в лицо простоватого читателя, иронией истории он стал архитектором новых стереотипов массы относительно избранности и элитарности.

Речам его профессора Преображенского живущий сегодня стараниями убиенной Советской Власти немного теплее, чем раньше, плебей внимает с благоговением не потому, что этот профессор — человек редкостных душевных качеств и даже не потому, что он уникальный профессионал в области медицины. «Холодными закусками и супом закусывают только недорезанные большевиками помещики. Мало-мальски уважающий себя человек оперирует закусками горячими. А из горячих закусок — это первая. Когда-то их великолепно приготовляли в Славянском базаре…» Плебей слушает эти неспешные, произносимые вальяжным баритоном артиста Евстигнеева речи, раскрыв рот. Он ведь по сей день бродит по базару, выбирая пучок подешевле, и запивает в Макдональдсе кокаколой сосиску в тесте. Виртуозные манипуляции вилкой и ножом на фоне немыслимых разносолов так таинственны, загадочны и достойны восхищения! Вот что самое главное в профессоре Преображенском! Ну и, разумеется, его такое легкое, такое остроумное и утонченное презрение к быдлочеловеку Шарикову, когда буквально тремя словами выносится совершенно неотменяемый вердикт…

Интересно, что сам по себе образ профессора, каким его задумал Булгаков, совсем не таков. Это язвительный и раздражительный интеллигент безо всяких претензий на аристократизм, фанатик скальпеля и карболки, отгородившийся от мира приемной с калошами. Амбиции Преображенского простираются куда дальше язвительных филиппик в адрес наследивших в прихожей: он желает стать творцом нового человека, der neue Mensch… Ну а читатель желает видеть его не таким.

Очередная ирония истории, ирония, еще более едкая, чем речи желчного профессора, состоит в том, что эталоном интеллигентного аристократа Преображенский стал для тех людей, критериями аристократизма для которых являются лакированный автомобиль и загородный домик...

genosse_u: (Default)

Его порядковый номер — 007. На единицу меньше, — и было бы 006, то есть 6, «шестерка». Джеймс Бонд, непобедимый суперагент, и есть, в общем-то, шестерка, шестерка сильных мира сего — кичливых англосаксов и бесцеремонных американцев, далеко не последний солдат Империи, тянущей свои скользкие и прыткие щупальца и к моей синеокой родине…

Во мне сейчас говорит провинциал, неповоротливый, угрюмый житель наскоро, кое-как обустроенной, полупобежденной территории. Как и все полупобежденные, мы, провинциалы, не очень-то любим своих полупобедителей. Да и за что, спрашивается, нам их любить? Мы еще помним те времена, когда были обитателями странного красного государства, бросившего им вызов и чуть было не победившего. И вот этот вот Бонд, Джеймс Бонд, агент 007, этакий жук, был одним из солдатов, офицеров даже, той войны, которая велась против этого государства тогда, войны, которую оно проиграло. Кто-то этот проигрыш приветствует, кто-то оплакивает его — но, конечно, факт, что агент Бонд сильно дал нам, тогда в большинстве все еще советским, в девяностые.

Он, конечно, никакой не идейный, это вам не убежденный член ВКП(б) Штирлиц, архетип шпиона в советской массовой культуре, в тылу врага наедине сам с собой отмечающий тайно день Красной Армии. Джеймс просто веселый такой, беспринципный авантюрист, ну и, наверное, ему неплохо платят, за такие деньги можно и поспасать мир от красной угрозы, тем более что выходит это всегда очень забавно. Легкость, с которой Бонд выполняет свои задания, делает его непобедимым. Эта легкость и сделала его классическим героем массовой культуры. Нелишним, впрочем, будет заметить, что легок он так же, как легок пустой воздушный шар…

Книжки Флемминга о похождениях агента 007 совсем уж просты и даже косноязычны, сами по себе они вряд ли явились бы существенным вкладом в сокровищницу мировой поп-культуры; а вот фильмы, снятые по этим книжкам — дело другое, у них действительно есть свой неповторимый стиль.

Я видел эти фильмы еще в нежном возрасте; тогда меня больше всего интересовали шпионские прибамбасы Джеймса: сверкающие пистолетики и автомобильчики, ручка-пушка, зонтик-пулемет, калоши на воздушной подушке, намазанные отравленным сапожным кремом… Детям свойственно преклоняться перед техникой: в первом или втором классе, помнится, я хотел создать робота-убийцу из старого пылесоса. С возраста тинэйджерского по сей день, отдавая дань бондовским чудесам техники, более интересуешься женщинами суперагента. Блондинки, брюнетки, шатенки и рыжеволосые, они падают с завидной покладистостью и частотой в объятия суперагента. Большей частью коварные, изредка невинные, они неизменно привлекательны, и у делового, всегда занятого шпиона обязательно находится для них время.

Популярность суперагента у слабого пола весьма правдоподобна: ему, с одной стороны, по большому счету начихать на своих партнерш, а с другой стороны, он таки отдает им должное. Такое сочетание и делает мужчину дамским любимцем: редкая женщина может перед этим устоять. Это не истерическое половое обжорство Дона Жуана, который собственного комплекса неполноценности ради тянет в постель любую особь женского пола. Бонд делает свой секс между делом, в качестве отдохновения от трудов праведных, а то и совмещая полезное с приятным, он настолько пуст и тупоголов, что не может зациклиться даже на сексе — и он поэтому более удачливый тип, чем измученный Дон, Каменный Гость к нему, будьте спокойны, никогда не явится. Есть еще одна важная причина его успехов у дам: агент 007 всегда победитель, а женщины любят только победителей!

Помянутый уже Штирлиц в своем тылу врага обходился вообще без женской ласки, раз в три, что ли, года приходя в кафе с кислой физиономией и созерцая за дальним столиком свою пухлую от переживаний жену. Ни на такую привязанность, ни на такую выдержку Бонд не способен; проигрывает он и в идейности, как уже писалось, а вот в историческом масштабе возьми да и выиграй! На всякого мудреца довольно простоты, иногда и такой, что хуже воровства.

Самые лучшие исполнители роли Бонда — Шон Коннери и Роджер Мур, остальные совсем уж невразумительны. Коннери считается вообще непревзойденным: неплохо, видимо, понимая идиотизм киноэпопеи (массовая культура такой и должна быть: торжествующе, клинически идиотической от начала до конца), он делает упор на пресловутую самоиронию, как бы похохатывая над похождениями своего героя на каждом шагу. Но ведь ирония здесь не всегда уместна: в чужой монастырь со своим уставом… Мне как раз больше нравится Мур, типичный англосаксонский плейбой безо всяких интеллектуальных претензий: Джеймс Бонд, с его легкостью и пустотой, и не должен погрязать и в иронизировании, бездумно и самодовольно порхая от серии к серии.

Снятые в шестидесятых, фильмы бондианы выгодно отличаются от прочего трэша. В них есть дистанция между героем и зрителем: порхающий суперагент невыразимо далек от обладателя телевизора с его пивной банкой и пельменями. Сравни с каким-нибудь Бэтменом, Человеком-Пауком или Суперменом: обывательски скучный очкарик-неудачник одевает маску и крылья и взлетает вдруг в ночное небо, чтобы наводить шорох на мировых злодеев и влюблять в себя дорогих девушек, которые в повседневной жизни и смотреть на него не хотят. Обывателям, конечно, нравится, но людям хоть чуточку более сложным уже скучно. А Бонд с самого начала не неудачник и не очкарик: он совершенное в своем роде существо, ему не нужен специальный пропуск, счастливый билет в мир бриллиантовых блондинок и подводных лодок, он сам тамошний, целиком тамошний, целлулоидный с головы до пят.

Следует отдать должное создателям бондианы: их идеологические противники не смогли сотворить агенту столь же элегантный и адекватный противовес — может быть, именно потому, что были идеологическими противниками. Сила и притягательность Бонда — в его предательской ненавязчивости и несерьезности; он совершает свои подвиги как бы резвяся и играя, этаким коварным мотыльком. Идеология просачивается черным ходом, пока в парадном звучит «Bond. James Bond». Этому тонкому, масонскому искусству ненавязчивости так и не научились прямолинейные совдеповские агитаторы; а ведь фольклор советского народа к тому времени создал уже образ, который мог составить британскому шпиону серьезную отечественную конкуренцию. «Бонд. Джеймс Бонд». — «Ржевский. Поручик Ржевский».
genosse_u: (Default)
Я не считаю себя интеллигентом — боже упаси — но есть во мне одна черта, делающая меня схожим с интеллигентом в классическом понимании этого слова. Периодически мне становится стыдно за свой собственный народ, более всего за тех, кто, по выражению классика, мнит себя его мозгом. Когда люди «интеллектуального труда», собираясь на какой-нибудь кухоньке или возле костра, распевают под гитарку «Милая моя, солнышко лесное», мне становится нестерпимо ясно, что с таким интеллектом и чувством стиля вряд ли кто-нибудь из них построит звездный корабль дальнего следования, изобретет вакцину против СПИДа, откроет альтернативный источник энергии, скрестит морковку с редиской или напишет хотя бы «Войну и мир».

автор Константин Еременко

Впрочем, советских интеллигентов, распевающих о солнышке лесном, становится все меньше, — еще немного, и распевать о нем окончательно станет уделом тех, кому за. На эту естественную убыль часто пеняют самые чуткие из них. Так ли уж нужно пенять на это? Некогда в своей интернет-рассылке «Запрещенные Новости» я процитировал уже упомянутое здесь хорошо известное высказывание Вождя Мирового Пролетариата.

«Интеллектуальные силы рабочих и крестьян, — говорил Владимир Ильич Ленин в своем частном (заметьте — частном) письме Алексею Максимовичу Горькому, — растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно».

Вскоре после этого на мой адрес пришло сразу два опровержения. В первом написали, что слово «интеллигенция» пишется с одним л, во втором — что слово «говно» пишется через а. Оба опровержения оказались неверными. Но вот спорить с основной мыслью ленинского утверждения не стал никто.

Перечитывая письмо Ильича, я без радости понимаю, что все-таки в его словах есть огромная доля правды, только вот интеллектуальные силы рабочих и крестьян в наше время не очень-то похожи на растущие и крепнущие. Точно так же современная нам интеллигенция не очень похожа на интеллигенцию времен Горького и Ленина, более того, совсем на нее не похожа; но вот убийственная характеристика, данная ей вождем, остается по-прежнему актуальной.

Я не буду здесь далее распространяться об интеллигенции, как культурном феномене: с печалью я гляжу на нее, впрочем, как и на рабочих, колхозников и даже предпринимателей. В конце концов, говоря откровенно, интеллигенции в классическом смысле этого слова у нас просто нет. Есть претендующие на ее название, а беспочвенные претензии, как правило, жалки и некрасивы. Я не буду распространяться об интеллигенции напрямую, скажу всего лишь пару слов об ее музыкальных вкусах, которые всегда повергали меня в недоумение и даже оторопь.

Советская «интеллигенция» обожала больше всего «бардовскую песню». Столь же пронзительного феномена я не смог найти ни в одной культуре мира. Немолодой, как правило, семейный уже человек «интеллигентной» профессии, благополучный кухонный тихоня, испытывал вдруг потребность показать окружающему миру все имеющиеся в наличии сокровища своей бессмертной души. Сокровищ было немного; но это его не останавливало. Надевши свитер под горло, он брал в руки гитару и, невыносимо завывая, распевал стихи собственного сочинения. Сочинять стихи он, как правило, не умел, а если бы и умел, мог посвятить их только собственным переживаниям на кухне — дискурс советского интеллигента был еще уже, чем круг страшно далеких от народа декабристов; петь он не умел также, само собой разумеется, ну и музыкант-композитор, игрец на гитаре, получался из него понятно какой. Неискушенному слушателю трудно отличить, скажем, Визбора от Окуджавы; сопение и подвывание практически идентичны, но интеллигент-специалист разъяснит вам, что к чему.

Романтически одутловатый и нестриженый, перебирающий вялыми пальцами гитару, гнусаво шепча о своем до боли знакомом, исполнитель довольно быстро становился популярным среди себе подобных. Для того чтобы довести романтизм до пика, ему оставалось только пару раз сходить в поход и посидеть с друзьями у костра. Совершив эти ритуальные деяния, он мог не озабочиваться более своим имиджем.

Фанатизм работника умственного труда по поводу «авторской песни» не так прост, как это может показаться на первый взгляд. Понятно, что основная причина популярности бардовской песни состоит в том, что кухонные переживания автора, положенные на слова и музыку, фактически тождественны кухонным же, безо всякого полета и отрыва, переживаниям аудитории. Это не то искусство, которое, по словам Ленина, должно быть понято народом. Это то искусство, которое народу понятно и близко. Кстати, сентенцию вождя об искусстве, произнесенную по-немецки, часто переводили — в официальных советских книжках! — именно вторым вариантом, в то время как в оригинале был вариант первый. Но смысл обоих утверждений различается радикально!

Интеллигент советского розлива, впрочем, дико обиделся бы (и обидится — он жив и плодится), узнай он, что его обозвали народом. Уж лучше бы сразу говном! Вкусы его и вправду отличаются от вкусов народных. Народ бесхитростен; он честно признает, что ему нужна незамысловатая ламца-дрица; а интеллигент претендует на особый, тонкий вкус. «Глядите», — говорит он, — «моя музыка не такая, она только для таких как я». И вправду, это музыка только для таких как он. Сочини вдруг бард действительно хорошие стихи, спой он с оркестром симфонической музыки ангельским голосом — и интеллигент сразу потеряет свой восторг. А вот если Филя Киркоров возьмет вдруг расстроенную гитару и продребезжит на ней «банька моя, я твой тазик», — глядишь, и сойдет за интеллектуала. Певец нужен интеллигенту таким — занюханным, затрапезным, изрекающим под сомнительный инструмент те самые банальности, до которых он и сам с легкостью бы додумался за вечерним изготовлением котлет.

У Максима Горького в одном из рассказов есть замечательная фраза: «На стене висела гитара — излюбленный музыкальный инструмент парикмахеров»…

Искусство должно быть понято народом… Искусство должно быть понятно народу… Важнейшее указание извратили самым фатальным образом! Самые, как говорили тогда, при Совдепе, передовые, продвинутые, как сказали бы мы сейчас, самые продвинутые, советчики и антисоветчики, возжелали для себя понятного искусства…

Они получили его, и насладились им, — насколько этим вообще можно насладиться. Но они не просто получили, что хотели — затхлый, нарочито неполноценный мирок упитанных душонок они возвели в ранг откровения свыше. «Элитарным» искусством великой страны считалось заунывное треньканье даже не человека из подполья — человека из квартирки. На пятом этаже.

Сейчас, когда общественные стандарты потихоньку рушатся, все более утверждается старый добрый принцип «каждому свое». Не являясь ни поклонником, ни защитником этого принципа, должен признать, что в области искусства это единственное, на что можно уповать на территории государства, разрушенного под звуки авторской песни* [*Многие тяжелые консервативные реакционеры из России, любящие называть себя «патриотами» частенько попрекают бардообразную псевдоинтеллигенцию тем, что та «развалила Советский Союз». Та с достоинством и гордостью принимает упреки: еще бы, это тоже надо уметь — развалить этакое строение! Правда же состоит в том, что своим «творчеством» они засвидетельствовали деградацию и упадок Совдепа, как живые его воплощения и порождения — тот факт, что с его кончиной они мгновенно стали никому не нужны, весьма наглядно об этом свидетельствует]. Расплавившись, железный занавес выдал столько удачливых конкурентов и породил столько ретивых подражателей, что их нашествия не выдержали былые кумиры. Впрочем, трудно не ощутить преемственности, якобы прерванной перестройкой. Подавляющее большинство «советских рокеров» и их постсоветских наследников, претендуя на пастырей духовных, являет нам лики все тех же бардов, только в косухах вместо свитеров, с гитарами, которые теперь нужно подключать к электросети.

И все же время неумолимо. Шестидесятнические барды, задумчиво и несовременно завывая, уносятся все дальше вниз по матушке реке Лете, а тяжелый сон интеллигентского разума готовится породить новых чудовищ.

Лично Товарищ У

2017

S M T W T F S

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 22nd, 2017 06:11 am
Powered by Dreamwidth Studios