genosse_u: (Sherlock)

Писатель Алексей Максимович Горький, сумрачный, сидит в кресле в кабинете Владимира Ильича Ленина.

Владимир Ильич прохаживается по кабинету. Левая рука его на перевязи, он бледнее, чем в прошлых снах, но всё также неистребимо энергичен и свирепо добродушен.

— Среди драки, — наставительно говорит Владимир Ильич, — находясь в самой её гуще, не драться нельзя. Затопчут, друг мой, не те, так эти. Единственно верная постановка вопроса — какую сторону выбрать? Хочется вам того, Алексей Максимович, или нет, а придётся определяться — с кем вы, мастера культуры?

— С культурой, — хмурится Горький.

Владимир Ильич разражается весёлым смехом.

— Очень, очень хорошо! И всё же: с какой культурой? С культурой угнетателей или с культурой угнетённых? С культурой революционеров и просветителей, или с культурой царей и держиморд?

— Культура — понятие более сложное, чем вы представляете его себе или пытаетесь представить, — буркает Горький себе под нос.

— Возможно и даже наверняка так. Но ведь именно сейчас наступило время той самой святой простоты, которая, быть может, жутковата, но от которой, тем не менее, никуда не деться, раз уж она проявилась.
Read more... )
genosse_u: (Sherlock)

Этот сон, наконец, спокоен, хотя и сумрачен. Два человека в чёрном, беседуя, идут по длинной осенней аллее. Туман окутывает их силуэты, делая зыбкими и расплывчатыми, туман смягчает их неспешное шествие. Удивительно ярки и резки в тумане кружащиеся в воздухе кленовые листья, — красные, оранжевые, жёлтые, — так неповторимо красивые в огне своего увядания. Взгляд Алёши, который только и остался от него, мягко и легко летит сквозь пелену к собеседникам. Одного из них царевич узнаёт; это поэт Александр Блок, ещё более худой и грустный, чем в прошлый раз. Поредевшие кудри на голове поэта стрижены коротко и охвачены горестной сединой, и иглы тайные лукаво язвят славное чело. Спутник его незнаком Алёше и удивителен ему. Это очень высокий и очень худой мужчина, такой же худой, как сам Александр Блок, и существенно выше поэта. Лицо его мрачно и угрюмо, но чудесные глаза сияют васильковой добротой из-под насупленных бровей. Тонкий и длинный мундштук, увенчанный дымящейся папиросой, торчит из светлых кустистых усов. На мужчине длинное пальто и широкополая шляпа, при ходьбе он опирается на крепкую дубовую трость.

— Что Ленин? — спрашивает его Александр Блок.

— Смеётся, — отвечает ему высокий. — Этот человек всегда смеётся.
Read more... )
genosse_u: (Default)


Не спится царевичу; вроде и наплакался он уже, и противно мокра подушка от слёз, а всё равно не спится. <…> Месье Пьер на одном из уроков рассказывал об «одиночестве властелина». Он, Алёша, ещё не властелин, но уже одинок. Совсем безысходным его одиночество делает открытое Григорием тайное знание — ужасающее, дикое, непонятное и неприменимое.
Read more... )
genosse_u: (Sherlock)
Побег из Глупова

Вот он, аэроплан. Все кругом, восторженные, сравнивают его с гигантской птицей, а Алёше он больше напоминает рыбу с непристойно большими ушами. «Вишь, кака червяшка», — шепчет ему Григорий, представляя свою, как всегда оригинальную, точку зрения. — «Чистая стрекоза». Странные, противоречивые слова эти чем-то возмущают царевича.

— Червяшка — это совсем не стрекоза! — громко кричит он, так, что на крик оборачиваются и уставляются на Алёшу солидные люди в шинелях и пальто, собравшиеся здесь, чтобы смотреть невиданого зверя.

— Коза-дереза, — эхом отзывается Григорий, всё ещё не вышедший из состояния своей навязчивой разговорчивости.

— Тише, Алексей, прошу тебя, — ласково шепча на ухо, просит сына папа.
Read more... )
genosse_u: (Default)

На испытания аэроплана едут втроём: Григорий, Алёша и папа. Папа не в своей тарелке более чем всегда: его явно тяготит общество опытного странника. Алёша понимает, что это мама подсунула, навязала им Григория, специально для папа — божьего человека для помазанника божьего. А папа считает, что Григорий слишком бесцеремонно вмешивается в его, государевы, а значит, и государственные дела. Ему не нравятся поучения старца; в этом Алёша его не понимает. Мальчику только григорьевы поучения и нравятся: за ними, какими бы банальными они иногда не казались, всегда кроется тайна, многослойная и многосмысленная, как капуста, уж Алёша-то знает это хорошо!
Read more... )
genosse_u: (Default)
Спасибо друзьям [livejournal.com profile] sparrow_hawk, [livejournal.com profile] seashellfreedom, [livejournal.com profile] gaston_pferd, благодаря которым я могу быть уверен, что мой скорбный труд не напрасен.

Ленин в Разливе

Засыпая, Алёша думает о землянках. Землянку, подальше от людей, выкопал тяхтинский отшельник; в землянке явился Григорию Христос. Мальчик вспоминает, как один раз старец нравоучительно сказал ему:

— Перед большим делом, Олёша, или просто для спокойствия души, на природу, в лес идтить надо. Растения — они надёжней людей, умнее. У них — неприязни нет, понимаешь?

Алёша пытается представить, какое большое дело может быть у тяхтинского отшельника, и ему становится не по себе. Ещё тревожней становится, когда он представляет себе спокойствие отшельничьей души, но тревога не мешает заснуть.
Read more... )
genosse_u: (Default)
...и помогли кто чем может издать по окончанию книги.


Read more... )
genosse_u: (Default)
Русалка

Стоя у зеркала, Алексей пристально разглядывает своё отображение. Мальчик как мальчик; несколько бледен, и вообще, вряд ли долго проживёт. Но в остальном мальчик как мальчик.
Read more... )
genosse_u: (Default)


Он действительно пошёл на поправку, удивив явно не ожидавших этого докторов и вызвав счастливые слёзы измученных папа и мама. Впрочем, он всё ещё был очень слаб, а болезнь добралась и до ног, и матрос Деревенько выносил его на прогулки на плюшевых, но сильных руках. После пережитой болезни воздух казался чище, земля — шире, а небо — бездонней; каждая травинка вызывала отчаянную и торопливую радость, радость постижения бытия. Один раз Алёша попросил Деревеньку поднести его к негру в белых одеждах, стоявшему навытяжку у дверей зала для аудиенций, и долго и ненасытно рассматривал его, такого интересного и диковинного. Вспомнилась война. Она теперь часто вспоминалась. Если нас завоюет дядя Вилли, подумал Алёша, он заберёт этого негра себе. А может, и не завоюет, Григорий этого не должен допустить.

Григорий тоже поправлялся в дальних, суровых краях, медленно, но верно, в своём неповторимом стиле исправно сообщая об этом в телеграммах. Война была объявлена, и все, даже мама, говорили, что развязал её подлый дядя Вилли, и сочувствовали бедному папа. Папа приободрился и помолодел; он часто повторял, что народ всё правильно понял, сплотившись вокруг монарха, и он даже не мог ожидать такой поддержки.

В день объявления войны, несмотря на недомогание, Алёша должен был быть с народом, вместе с папа и мама.
Read more... )
genosse_u: (Default)
Ночью у наследника хлынула горлом кровь. Спешно вызванные медицинские светила только качали головами, не в силах ни объяснить случившееся, ни остановить кровотечение. Тогда царица спешно отбила телеграмму Григорию, чтобы он приезжал как можно скорее.

А Алёша лежал на кровати, погружённый в кровавый кошмар уже наяву. Седовласые, осанистые доктора нарочитой вальяжностью маскировали бессилие и растерянность, и растрёпанная мама металась по комнате, кусая тонкие губы. Лёжа на спине, Алёша, казалось, таял, становясь всё площе и площе. Вспомнился растёкшийся по креслу дядя Вилли, и в ушах навязчиво зазвенела его заунывная песня. Не в силах прогнать её, царевич уставился в бездонную лепёшку потолка. Не так много времени прошло перед тем, как он увидел…

Щедро накрытый стол в доме Григория: у странника воскресный обед. Несколько мужиков со своими бабами, всеобщее оживление и галдёж. Жена Григория, довольно дородная, сероватая тётка с глуповатым добродушным лицом, придаёт ему непотребно зверское выражение, запихнув в рот полкалача.
Read more... )
genosse_u: (Default)


— Мама, мама, отчего ты всё время плачешь?

— Что ты, Alex? С чего ты решил, что я плачу? Уверяю тебя, тебе только кажется.
Read more... )
genosse_u: (Funes)
За несколько дней всё вокруг изменилось, изменились и люди. Папа немного сморщился, сильно ссутулился и похудел, однако именно обозначившиеся жёстче мешки под глазами добавили его облику достоинства. Мама побледнела до отчаянной серости в лице, а кончик небольшого, крючковатого носика её стал красен, и стали красны полные слёз глаза. Сёстры, кажется, ещё больше поглупели, а Алёша… Алёша окончательно признал справедливость слов Григория: живём во сне. Он и жил во сне, мало заботясь о границах с явью, получивший солдатский мундир и совсем-как-настоящее ружьецо, и счастливый этим. Взрослые проблемы, взрослые тайны, разговоры и предчувствия, тягучее и липкое взрослое бытие, окружающее его со всех сторон, желающее поглотить, мало волновало мальчика теперь. Врождённое чувство самосохранения и незамутнённый детский инстинкт жизни заставляли не вспоминать об огненном человеке, кровавой мадере и катакомбном старце Фёдоре Кузьмиче. Прилетал наглый щегол Свобода, и снова садился ему на голову, и Алёша смотрел Григория. Ему приятно было видеть божьего человека, приятно было и то, что божий человек, такой сильный, не подозревает об этом, приятно было само ощущение полёта свозь пространство и здравый смысл. Этими приятностями он и упивался, довольный, мало задумываясь о зловещем смысле происходящего.
Read more... )
genosse_u: (Sherlock)
<...>
— Это, Ефимыч, дело понятное, — примирительно загудел мужик помоложе. — Это правильно ты говоришь, про такую жизню, что злым волком человек на человека смотрит. Тута не споткнись — затопчут. Всем миром затопчут, православные люди. Смотрят волками, а затопчут, как быки. Спотыкаться нельзя. А только дядя Никодим отчего спрашивает? Он волнуется. Нехорошо у нас. Живём всё обиднее с кажинным днём, просвету — не видно, а дела кругом такие слышим, что в спокойстве удержаться никак нельзя! Не иначе нечистый баламутит. Слыхал о таком селе — Лайково? Сказывают, посерёдке его — озеро, а на дне евоном, с прошлого рождества Иоаннова, живёт страшилище, навроде восьминога. Зовётся — Втулка. Ростом с избу, смердит за версту, а ежели завоет — у всех окрестных детишек, даже в соседних сёлах, родимчик делается. И что ты думаешь, до какого непотребства там дошли? В церкву народ ходить перестал, и даже вход досками забили. Батюшку в озере чуть-чуть не утопили, — в жертву чудищу хотели принесть; ну, поп есть поп, как полагается, пузатый — всплыл, бежал, слава богу. А Лайково нонеча ужо и не Лайково, а самый настоящий Содом. Православную веру забросили, а верят таперича в этого Втулку, и даже заместо «здравствуйте» или, скажем, «бог в помощь» говорят один другому так:

— ВТУЛКА ХРЯК!

Тьфу ты, прости господи! Вот до чего дошло. И никому дела нет до того, что деется.

— Ну, это разговоры всё, — солидно заговорил дядя Никодим, — придумывают люди. А вот приходила недавно одноглазая старушка с палочкой, рябенькая, и сказывала, что скоро будет война. Я спрашиваю — с японами? А она говорит — с немцем. Три года, говорит, с немцем воевать будете, три года сами с собой, а потом — всемирный потоп. Вот каки дела.
<...>

картинка отсюда: http://lj.rossia.org/users/paperdaemon/602328.html
genosse_u: (Droid 5.5)
— Александр Блок, литератор, — называет себя грустный человек, и спутники чокаются.

— Линтератор — это который в газетах пишет? — мрачнеет Григорий, ломая ковригу. — Грех сказать, не люблю я людёв энтой профессии. Ты человек добрый, это видно, и честный; а там всё вруны, христопродавцы, ей-богу…

— Я не пишу в газеты, — кротко говорит литератор Александр Блок, — я пишу стихи.

— Эвона как! Стихи! — звонко хлопает себя ладонью по лбу Григорий, и даже привскакивает от волнения. — Стихи! Ить я, дурак, вижу: человек — словесник, доподлинно, предаровитейший, — а насчёт стихов, образина, сразу и не догадался. Стихи, ведь это… Оченно люблю я их, и знаю не только церковные, и разными частями тела могу исполнять, пробовал и сам складывать, — это, однако, не выходит у меня. А в тебе дар великий, ты могёшь… Вижу я, какое могёшь… Тебя вижу… Как свеща. Ты почитай мне, стишата-то; сразу не прошу, негоже сразу на человека накидываться, а вот как хоша бы полбутылки прочь — почиташь?

— Может быть, может быть, — улыбается немного замученно Александр Блок.

— Ну то выпьем! И-эх-х, добрая мадера! А хорошо, милай человек, что не газетный ты писака, — доверчиво говорит Григорий, ласково глядя Александру в глаза и утирая рот рукавом. — Не люблю я их, супостатов. Ну их! Продажные, и всё врут. Вот стихосложение — дело другое. Благородное дело! Стихослагающий — с богом равняется, потому как пестует благородство души. Как, напримерно, в стихотворении про вечер и звёзды. Знашь такое? Как услыхал я, долго плакал над ним! Вот послухай.

Григорий откашливается, принимает торжественно-скорбный вид и с выражением читает наизусть:
Read more... )
genosse_u: (Pope)


Тук-тук, — слышит Алёша странные звуки, — тук-тук!
Read more... )
genosse_u: (Default)
Утром, без особого аппетита глотая завтрак, Алёша переваривает приснившийся сон. В том, что сон «судьбинный», мальчик не сомневается. Он уже привык к довлеющей повсюду судьбинности, пришедшей вместе с Григорием. И хотя усталость и страх неизбежно сопровождают её, Алёше нравится, как изменилась его жизнь. За всё на свете надо платить, говорит мама, значит, и за волшебство тоже. «Во сне живём», — вспоминает Алёша слова Григория. Во сне — значит в сказке.


Read more... )
genosse_u: (Default)
Уж и не знаю, насколько целесообразно делать это в формате ЖЖ, но хочу поделиться. Может, кому-нибудь последнее воскресенье лета захочется провести за чтением доброй, душевной прозы.


Просыпается Алёша усталый, в смутном предчувствии, — но с ощущением великолепной жизненной таинственности. Он сопричастен тайне, странной, мало понятной ему; тяжёлый это груз, и всё же — какая лёгкость была в полёте щегла! Хочется поговорить об этом, но говорить не с кем, кроме Григория. А Григорий ушёл ещё вчера вечером. Позавтракав без особого аппетита, Алёша гуляет в саду. Боцман Деревенько, здоровый, рыхлый дядька, похожий на медвежонка-переростка, ходит за ним по пятам, навязчиво следя за тем, чтобы наследник двигался поменьше и помедленней: не дай бог ушибётся или поцарапает себе что-нибудь. Сегодня, после ночи волшебства, эта опека особенно противна.
Read more... )
genosse_u: (Default)
— Какой славный мальчик! Как тебя зовут, мальчик?

— Алексей, — отвечает Алёша с хмурым видом, который он всегда принимает, когда стесняется.

— Алексей! Хорошее имя. А меня зовут Вера Павловна, можно просто Верочка…

Девушка миловидна, черноглаза и весьма смугла, и симпатия, которую она вызывает, усиливает Алёшино смущение.

Вера наклоняется к Алёше, так, что он может заглянуть в вырез её простенького, но многообещающего платья.

— Смотри, как интересно.

Алёша согласен, что представшее его взору действительно интересно, — чувственность пробудилась в нём рано, как часто бывает с болезненными детьми, — но Верочка имеет в виду вовсе не это, обидно выпрямляясь и показывая рукой куда-то вдаль.

Поле, и по полю ходят муж Верочки (то есть миленький, поясняет она), и Алексей Петрович (лучший друг семьи нашей), и миленький говорит:

— Вы интересуетесь знать, Алексей Петрович, почему из одной грязи родится пшеница такая белая, чистая и нежная, а из другой грязи не родится? Эту разницу вы сами сейчас увидите. Посмотрите корень этого прекрасного колоса: около корня грязь, но эта грязь свежая, можно сказать, чистая грязь; слышите запах сырой, неприятный, но не затхлый, не скиснувшийся. Вы знаете, что на языке философии, которой мы с вами держимся, эта чистая грязь называется реальная грязь. Она грязна, это правда; но всмотритесь в нее хорошенько, вы увидите, что все элементы, из которых она состоит, сами по себе здоровы. Они составляют грязь в этом соединении, но пусть немного переменится расположение атомов, и выйдет что-нибудь другое: и все другое, что выйдет, будет также здоровое, потому что основные элементы здоровы. Откуда же здоровое свойство этой грязи? обратите внимание на положение этой поляны: вы видите, что вода здесь имеет сток, и потому здесь не может быть гнилости.
Read more... )
genosse_u: (Default)

Алёша уверен: сегодня ему во сне непременно должен явиться старец. Он идёт спать без обычных уговоров и скандалов, с нетерпеливым ожиданием этого. Ложится на кроватку, на спину, и засыпает так быстро и дисциплинированно, как должен делать это идеальный солдат.

Но Григория во сне нет, и нет самого Алёши; от Алёши остались только глаза, вернее, остался только взгляд; он, как в синема, видит окружающее, но не присутствует в нём. Он знает, что кабинет, в котором он находится, расположен в московском Кремле, обители древних царей. Небольшой, чистый, аскетически обставленный, без икон, но с какой-то странной пальмой в кадке, этот кабинет заставляет почему-то вспомнить землянку отца Григория, хотя между двумя помещениями нет ничего общего. Очень жарко, и кабинет раскалён — хотя на дворе ночь, и стол в нём освещает лампа. Низко склонившийся над столом, стремительно набрасывая буквы на лист бумаги, пишет небольшой человек. Купол голой головы его, подсвеченный электричеством — как снаряд, летящий в неведомое. Человек любопытен Алёше; глядя на него, забываешь, что освещает комнату — лампа или этот дерзкий, выпуклый, упрямый череп. Пишущий — сильный, очень сильный, просто пламенеющий силой; — а значит, как учил Григорий, он обречён принести себя в жертву. Но сила его не похожа на силу Григория, она — другая. Что же он такое пишет? — думает Алёша, думает зрение Алёши, думает то, что управляет зрением Алёши. Словно бы ощутив чужое присутствие, человек перестаёт писать и откидывается в кресле, оглядываясь по сторонам, молниеносно простреливая глазами пространство, высекая из них сухие электрические искры. Алёша отводит взгляд от этих пронзительных глаз и замечает, что острая эспаньолка и остатки волос на голове человека рыжие, как языки пламени. На нём предполагался тёмно-синий костюм-тройка, но жарко до того, что пиджак он снял, оставшись в жилете. Опрятная белая рубашка с отложным воротничком, тёмный галстук в белый горошек. Алёша доволен, что человек его не видит; заглянув в написанное, он читает небрежные буквы:
Read more... )
genosse_u: (Pope)
Стол накрыли в саду; грех не воспользоваться такой погодой. Трапезничают под шум листвы, пение птиц и лёгкий ветерок.

— Ужасть как люблю это дело! — разглагольствует Григорий. — Вот она земелька, и вот оно небце; вот она, жисть незамутнённая — травичка, листики, деревца, птички! И аз, многогрешный, как есть частица природы, в которой господь, вкушаю то, что послал он, как молоко из маминой титьки пью! — мама и сёстры заливаются краской, но святой отец, не замечая этого, вдохновенно продолжает. — В единении с окружающей красотою, в высшем благоволении! Сколько раз, странствуя, посерёд леса или на дорожной обочине, один-одинёшенек, на какой-нибудь коряге сидя, пищу божию вкушал! Да. Раз, паломничая, зашёл по тропиночке далёко в лес, кончилася тропиночка-то, а там и заплутал; перекуснуть, слава тебе господи, покедова есть чаво — вот я и сижу на сосне поваленной, чёрству корочку ломаю, в водице размачиваю, думаю — как быть? Куды йтить? И ведь много далее того думается — даже природа всеобъединяющая не может отвратить от делов насушшных — кем я? зачем? куда иду? Что завтре? Ты наш руководитель, боже. Сколько в жизни путей тернистых! Да. Так размышлял я в упадке духа, не видя и не слыша ничего окрест, не видя и не слыша природной жизни, жизни прекрасной… Вдруг чую — заслоняет некто солнышко передо мной! Поднял очи, вижу — человек стоит. Растерялся я: уж оченно неожиданно он возник. Присмотрелся: одет хорошо, сапоги чистые, и главное — как будто бы давно уже знаю я его, наизнакомейший вид для меня имеет. Растроган отчего-то, глаза евоные на мокром месте, вот как мы напримерно сегодня роялю слушамши. Улыбнулся он через слёзы свои, и говорит: «Что, милай, заплутал?» — «Заплутал, — отвечаю, — есть такой грех». — «А вот я, — говорит, — покажу тебе, как на дорогу выйти, — только должон ты её запомнить до именин своих в сёмом году». Указал, как идтить — и до этих пор, мама, папа, путь сей ведаю, с закрытыми очами прошел бы! Да. И вручил он мне на дорогу бутылочку сладкого вина — не хлебом, дескать, единым… «Спасибо, — говорю, — мил человек, кто таков будешь ты? За кого свечку поставить?» — «Нешто, — ответствует, — не узнаёшь? Ну, узнашь ишо. Ступай». Так я и пошёл, тихими стопами. К именинам моим сёмого году, каюсь, позабылась история сия. И только ужо за столом праздничным сидючи, вспомнил я об энтом, и как колотнёт меня! Только ухватил я бутылку вина со стола — а уже стою посерёд лесу, а насупротив меня, на поваленной сосне — сижу сам я, молодой ишо, неопытный, сижу и горюю! Глядя на то, так и восплакал я. «Вона как, — думаю, — затеяно! Себе самому, желторотику, многие годы спустя, раб божий Григорий явился указывать путь!» Улыбнулся я через слёзы свои и говорю: «Что, милай, заплутал?» — «Заплутал, — отвечает, — есть такой грех». — «А вот я, — говорю, — покажу тебе, как на дорогу выйти, — только должон ты её запомнить до именин своих в сёмом году». И бутылочку сладкого вина вручил, конечно, — неспроста за столом я за неё ухватился, когда взад уносило меня. Тогда-то и понял я, что значат слова откровения: «И времени больше не будет», тут, мама, папа, дело такое, что, может быть, никогда и вовсе не было его, а только мы о том не ведали; а поведать то смогём лишь в последние, страшные дни.

2017

S M T W T F S

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 22nd, 2017 06:09 am
Powered by Dreamwidth Studios